eva_chka

– Здравствуйте, Иван Аркадьевич! Как здоровьице? – встретил Кочерыжкина вахтер, заботливо придерживая тяжелые двери.
– Да ничего, вроде. Как обычно, – изумился Иван Аркадьевич теплому приему. Еще вчера этот же вахтер требовал удостоверение, а потом долго и вдумчиво вертел в руках «корочку», придирчиво сверяя со слегка помятым оригиналом.
– Вам лифт вызывать или сначала в 36-ю загляните? – понимающе подмигнул вахтер.
– Это еще зачем? – совсем смутился Кочерыжкин и направился в сторону лестницы, предусмотрительно минуя отдел кадров, куда имел привычку забегать «на чаек» в виду крайней миловидности молоденькой сотрудницы Лизоньки Мармеладовой.
– Доооброе ууутро! – радостно встретили коллегу всем офисом и даже слегка привстали со своих рабочих мест, а секретарша Любаша почему-то покраснела и убежала ставить чайник.
– Вы хорошо выспались, Иван Аркадьевич? – поинтересовалась угрюмая уборщица Зинаида Петровна, третьего дня обидно запустившая в Кочерыжкина грязной тряпкой под девизом «свинья неаккуратная, опять весь пол чем-то липким загадил».
– Спасибо, вроде… – растерянно пробормотала «свинья неаккуратная», на всякий случай, соблюдая безопасную дистанцию, опасливо косясь на орудие офисной гигиены.
– Угощайтесь, тут Марья Игнатьевна, супружница моя, пирожков напекла с капустой. – Расплылся в позитиве плотный мужчина в очках, дружелюбно придвигая блюдо с домашней снедью.
– Спасибо, не голоден! – побледнел завотделом маркетинга, мысленно решив отказаться и от чая. У этого жмота и сигарету обычно не выпросишь, а тут…
– Иван Аркадич, Вас директор вызывает, – радостно сообщила Любаша. – И посмотрела с вопиющим умилением, робко снимая с мужественного плеча прилипшую шерстинку.
– Меня? – оторопел Кочерыжкин, видевший руководство ровно два раза в год: на расширенном собрании, посвященном годовому отчету по внешним продажам, и на новогоднем корпоративе.
– Да, Виктор Сергеевич просили передать, что если Вы не успели чайку попить или пролистать утреннюю почту, они подождут.

( дальше - страшнее! )

– Лора, ты сошла с ума! Я никуда не пойду, слышишь! А который час? Я не опоздаю? И вообще, сколько ты отдала за эту блузку? Материал-то какой хороший! Сразу видно, что импортный. Наши так не умеют. Ой, да что ж это... Мне не идет это всё, да? Или лучше собрать назад волосы?
– Мамочка, не волнуйся ты так! Без тебя не начнут. А ты у меня – просто отпад! Стой, поправим только здесь чуть-чуть. Шик! Волосы оставь в покое. Сколько можно их зализывать? И вырез на юбке прекрати запахивать – не пальто. Пусть немного будет видна нога. Да! У тебя есть ноги, а не только лодыжки! Садись, я за плойкой сгоняю! И не сотри маникюр пока. Руки – на стол, так, чтоб я видела!
– Доченька, может не надо? Ну, подумай, ведь это же просто смешно… А если встречу кого из знакомых? Что подумают? Стыд-то какой…
– Стой, не вертись, могу плойкой обжечь. Встретишь – и хорошо! Пусть полюбуются, какая ты шикарная женщина. Голову чуть набок. Да, вот так. А то, глядишь, и не узнают вовсе. Без костюма этого мышиного, из которого тебя уже лет 10 не достать. Стой, куда в глаз полезла – всю тушь сейчас размажешь. Как же с тобой тяжело!
– Очень чешется, доча… Ой, печет!
– Руки, говорю! Терпи. Ты ведь женщина! Вон, меня родила... Хватает же, в конце концов, терпения по пол ночи сидеть, сочинения эти проверять!
– Слушай, а если вдруг из ребят кто увидит? О, господи, что же я делаю!
– Спокойно! А ну не снимать браслеты! Они очень с сумочкой гармонируют. Да, возьмешь мою, фиолетовую! А шентропень туда, кстати, вообще не ходит. Это специальные такие вечера для зрелых и одиноких. Так и называются ( для тех, кому зазо )

А по воскресеньям Варвара ходила в церковь. Церковь – не церковь… Так, церквушка. Единственная на все село. И на вид ничего примечательного. Деревянная, приземистая, краска где-нигде пооблупилась давно. Проще некуда. Но это только на вид.
Вставала Варвара рано-рано. С первыми петухами. Даже научилась распознавать их по голосу (самый громкий, чуть сиплявый - тот Нинки Емельяновой, а дольше всех что кричит, будто зовет кого - это Тимофеевны). Надевала платье свое любимое, зеленое которое, что от матери еще осталось. Да и одно оно было, нарядное. Косу плела. Да платочек тоненький повязывала. И шла.
- Смотри, вона нехристь эта плетется уже, - высовывалась чуть ли не по пояс из окна тетка Маня.
- Да что ты ее трогаешь, юродивую? Тебе-то какое дело… - ворчал ее сутулый мужик Потап.
А Варвара и правда некрещеная была. В детстве мать не успела, царство ей небесное. А потом уж как-то недосуг было. Но в церковь Варвара ходила исправно. Каждое воскресенье. Спокойно там как-то. Правильно. Хоть и убранства небогатого. Зато светлая очень. На вид ведь махонькая совсем. А зайдешь, будто стены раздвигаются изнутри – и солнце туда только и светит. Даже в пасмурный день. И дышится там легче. Приятнее.
Садилась Варвара всегда в уголочке, на самую дальнюю лавку. И думала что-то свое.
- Ишь, глянь, и не молится даже! Совсем ни стыда, ни совести! Постеснялась бы, нехристь. Стены божьи осквернять. – Возмущалась тетка Маня в перерывах между громкими причитаниями и челобитными у низенького алтаря.
- Свечи не нужны? – привычно обращалась служительница, завернутая в белую хустку аж по самые брови.
- Нет, матушка, спасибо, - как всегда отвечала Варвара. А зачем они? Ей и так хорошо. Ведь не просто же так сидит тут Варвара! По нескольку часов сидит. А когда и до вечера. Думает она.
Вот за бабушку Софью, к примеру. Пусть бы ей бог здоровьица послал побольше. Добрая она такая, лучистая. Прямо мимо пройти – как погреться. И всегда слово ласковое найдет. И для Варвары, и для ребятишек озорных деревенских, что сливы ее втихомолку таскают. А она будто бы и не видит. Лишь смеется себе в кулачок. А виду не кажет. Для чего ж еще сливы-то? Ей, старой да одинокой. Пусть едят, пострелята… Нездоровится ей в последнее время. Как пришел сентябрь, всё кашляет да стонет. Много-много здоровья бы ей! Чтоб еще на сто лет…
А Олюшке, лапушке этой, просто чтоб больше радости в жизни. Это ведь так не сложно, правда? В три годочка очень нужно, чтоб тебя любили. И погулькали, и поласкали. А когда и просто. Поговорили... Она уж так тянется ручками к свету. И сама вся такая чудесатая. Как улыбнется, аж щемит в грудях. А отец вечно пьяный ходит. Да и мать стала прикладываться. Всё кричат да ругаются. Вот бы радости ей, а…
А к Анфиске пусть муж воротится. Ты же сильный! Говорят... Ты всё-всё можешь, правда? Что ж он так ее, да с тремя ртами, бросил-то…
Нет, себе ничего не просила Варвара. И зачем? Руки-ноги на месте. Да Розуму хватит век прожить. Красоты? Не кривая вроде, не горбатая. Да и кому она вообще нужна-то? Только помыслы нехорошие от нее. А потом вон мужья чужие уходят… Любви чтоль? Да будет она. Как без любви? Без любви неправильно. Но ее ж заслужить еще нужно. Выплакать…
Долго-долго могла просидеть так Варвара.
- Может, все ж исповедуешься, дочка?
- Да навошто? Мне так хорошо…

А к зиме ту церквушку снесли. Приехали архитекторы какие-то. Что-то поизмеряли, поприкинули. Реставрация, говорят. И снесли подчистую. Ой, и голосили же бабы. Проклинали как этих наезжих! На чем свет стоит. «Что наделали, ироды? Чтоб вас черти варили в кипучем котле! И весь род ваш поганый».
Только Варвара не проклинала. Зачем? А ходила все так же по воскресеньям. Но в рощу березовую, что за церковкой бывшей. Сядет на пенечек и думает что-то свое. Вот зимой, правда, холодно. Не до нарядов. Закутается в шубку потеплей. Чайку сварит липового, чтоб не постыть. И сидит.
- Вот же нехристь какая! Даже и не расстроилась вовсе. Ни во что святое не верит! Как так жить вообще можно?..
А Варвара, по совести, и правда неверующая была. И молитвы ведь ни одной не знала. Что взять с нее? Нехристь как есть.

Был ясный сентябрьский четверг, когда, с гитарой наперевес, надежда российской бардовской песни (как скромно любил именовать себя Андрюша Арсеньевич Грабля), чуть пританцовывая, торопился на сбор талантом укушенных. Встречу назначили в стареньком здании клуба «Подруга моя, шестиструнная», чтобы совместной репетицией как следует скрепить союз «Пело и орало». Ведь предстоял ответственный слет. Первый для Андрюши! И такой волнующий.
За плечами смешно подпрыгивал рюкзак с кровавыми ночными стихами, окольцованными заколдованным кругом вечных Am-Dm-Em. Весело побулькивал сладким чаем старенький термос. Радостно вторила ему бутылка 40-каградусной отрады поэтов-песенников «Маленькая жизнь». В ожидании неизбежного на дне рюкзака притаилась банка тушенки «Милая моя». В лужах резвились веселые бензиновые разводы, и палатки несмело предвкушали свой полет, как вдруг…

– Подождииии! Не ходиии тудааа! – почудился устрашающий голос и мысль о вреде алкоголя показалась неожиданно актуальной.
– Простите, это Вы мне? – Андрюша растерянно оглядывался по сторонам в поисках источника звука. И даже на минуту прервал сочинительство очередного несомненного шедевра, что нежным ростком пробивался на свет всю дорогу.
– Тебе-тебеееее! – все так же ниоткуда, но совсем уже отчетливо сообщили голосом Бориса Гребенщикова.
– Свят-свят-свят, – перекрестилось начинающее светило и смачно сплюнуло через левое плечо.
– А вот это ты напрааасно, Андрюююша, – обиделся классик.
– Простите, ради бога, Борис Борисыч! Я бы никогда…
– Не ходи тудааа! – вновь прозвучал зловещий рефрен в свежевымытых Андрюшиных ушах (повод ведь какой!).
– Так… Люди там ждут, понимаете? И ведь КАКИЕ люди! Свет отечественной поэзии и сливки бардовского творчества! Павел Анатольевич Чечевица, главред еженедельника «Лыжи у печки», очень известный автор и талантливый исполнитель. Молодой, но крайне перспективный бард Виктор Печенкин-Селезенкин, сотрудник альманаха «Крылья сложили палатки – их кончен!». Основоположник и член в лучшем смысле этого слова организации неизвестной направленности «Только Дон и Магдалина» Антон Кулебякин…
– Служенье муз не терпит колеса,
А если терпит – право, не случайно.
Но я вам не раскрою этой тайны,
А лучше брошу ногу в небеса. – Перебил голос. И в тот же миг как будто из тумана показалась огромная ножища в добротном кожаном сапоге, оставив обидный след на нарядных брюках со стрелками, аккуратно заправленных в новые кеды.
– Но за чтоооо? Это какая-то ужасная ошибка! – в отчаянии взвизгнула восходящая звезда.
– И назавтра мне скажет повешенный раб:
«Ты не прав, господин»; и я вспомню твой взгляд,
И скажу ему: «Ты перепутал, мой брат:
В этой жизни я не ошибаюсь», – Прокричали небеса и, страшно расхохотавшись, добавили. Но уже в прозе – Ты должен спасти Россию от страшной эпидемии.
– Вы о вирусе A/H1N1? Простите, но я не медик, я только учусь. Поэзия – мой удел…
– Ради бога, Грабля, какой ты поэт! – почти с отеческой нежностью увещевал БГ. – Учись на своем медицинском, старайся. Может, что-то и вырастет. Ведь, по секрету, человечество на грани очередного кошмара. Грядет РЫБИЙ грипп. Славка как чувствовал, когда пел, «что над нами бьют хвостами киты». А ты, прикинь, слушаешь наше дыхание. Меряешь давление, ставишь клизмы и градусники… Но сегодня ты – иииизбранный! – вернулся к былой торжественности кумир. И призван страшно покарать эту плеяду бездарностей, что именуют себя бардами
– Но как?
– А вот так, – донеслось уже где-то совсем рядом. После чего последовал крайне болезненный укус в шею.
– Уиии! – взвыл юный пиит.
– Теперь ты готов! Не ходи… То есть… иди тудаааа!
– Но что же мне делать? – чуть не плакал Грабля, потирая распухающую шею.
– Ты сам всё поймеееешь… – сказал напоследок голос и исчез. Вокруг все стихло. И даже солнце, казалось, засветило ярче. На душе воцарились привычные радость и покой, как будто ничего и не произошло. Только ноющий след под горлышком свитера под горлышко еще давал о себе знать…

Когда Грабля добрел до места встречи, все уже собрались и нетерпеливо потирали мозолистые левые руки о ногтистые правые. ( Read more... )

З.Ы. огромная благодарность за невольное соавторство - несравненному БГ.

Кошка Маня.

Очень добрая и ласковая. Характер покладистый. Верный друг. В питомнике находится 2 месяца.
Для уточнения дополнительной информации обратитесь в администрацию питомника.


via ru_marazm

Шурка Берендеев мужик был покладистый, склада мирного да уживчивого. А в глубине души – так даже толерантного, о чем часто любил сообщить про между прочим в приватной беседе дружеской. А что тут зазорного, ежели правда это? Золото, а не мужик! Не в пример Авдотье Филипповне, законной супружнице, женщине разумной, хозяйственной, но дюже строгих правил. Вся в мать свою, дай бог здоровьичка, Марь-Ипполитовна! Мясо из борща руками не хватай (третьего дня как мытыми, прошу заметить, и из своей же родной тарелки!), носки на самоваре не суши (а постирай, да с мылом!), в уборной, уж простите, чтоб ни капли мимо (тоже мне, ценность великая!)… В общем, никакой личной жизни! И все-то с покорностью принимал бы Шурка, ибо, как уже сказано, человеком был толерантным, ежели бы не одно но…

Была у Шурки слабость одна. Ну, слабость – не слабость, а так, склонность, что ли. Уж больно любил он общение. Да не пустотреп какой бабий, бессмысленный, а чтоб за жизнь, со значением! И уж, вы понимаете, не с Авдотьей Филипповной же хфилософствовать! Бабье дело простое – живи себе да помалкивай. А поэту да бунтарю (а в душе он как раз был таким!) нужен выхлоп творческий, созидательный. И завел он себе домовых-запечных жменьку: три штуки. Пал-Андронович, Тит-Семенович да Прохор-Юрьевич. Все как на подбор: бородаты, мохнаты, большеруки да кряжисты – загляденье! Можно сказать, по образу и подобию своему. Только с палец размером (но так и пальцы у Шурки немалые!) И хранить их удобно – жилплощади много не требуется. Да и гадят умеренно. И с прокормом – порядок. Ну, кроме разве что Тит-Семеновича: уж больно тот к стряпне привередливый. Но так и его понять можно – язвенник ведь. Это еще от прошлого хозяина осталось. Тот холостяком ходил – всякой дрянью потчевал, а то и просто плодовым домашним, натощак (вы подумайте!). Ну, да это житейское, преходящее. Но зато разговоры какие велись по ночам при лучинушке! Всяк заслушается.

Пал Андронович все про отцовский коллайдер глаголить любил. «Очень, – говорит, – вещь в хозяйстве незаменимая! От любого сглазу работает. Всю радирацию на теле выводит, даже вшей! И от потливости лечит, и от соплей всяких. А какие песни поет, заслушаешься!» Рассказывал, да напевал себе тихохонько: «Ой, пошла Марьюшкааа да во садооочек, да потеряла синенький платоооочек…» Как тут слезу не пустишь! Такой тонкий собеседник…

Тит-Семенович, тот за любое искусство поддерживал. «Я, – говорит, – живопись так себе уважаю. Пейзаж от симфонии ни в жизнь не отличу. Мне ближе скульптура. Ее потрогать можно – прикоснуться к прекрасному! Взять, например, Венеру эту безносую, которая Джоконда. Сразу видно, не какой-то там Рафаэль лепил. Сам Церителли! Чисто итальянский стиль. По фамилии автора чувствуется! Сам не видел, врать не буду. Но дед мой рассказывал, что был он на раскопках тех Египетских, где нашли ее, родимую. Так от нее ж взгляда не оторвать! С какой стороны не посмотришь – а она тебе подмигивает, бровями поводит, завлекает, значит, в гробницу ближайшую – потешиться. Только дело это опасное. Один из тех, что раскапывал, не удержался от искуса, согрешил. Так потом настигло его проклятие страшное. Днем вроде ничего особенного: мужик как мужик. А как полночь пробьет, оборачивается он страшным чудищем безносым да безруким и песни жуткие поет, египетские, а слов не разобрать – сплошь одни иероглифы. Так-то вот».

Прохор-Юрьевич вообще на любую тему мастер. Хошь политическую, хошь нейролингвистическую, а хошь курсы валют любых объяснит, в картинках да графиках. Очень занимательный собеседник. На всякую проблему – своя уникальная точка зрения. Плохого не посоветует. Поговаривают, даже в парламенте мировом к нему прислушиваются.

Не нарадовался никак на них Шурка. Всей душой за них, за родимых. Только вот дюже не взлюбила домовых-запечных Авдотья Филипповна. То ли ревность ее обуяла, то ли так – дурь бабья, бессмысленная. Только объявила войну она междоусобную всем троим. «Изведу, – говорит, – дармоедов! И тебе достанется». И попрятала весь самогон, дрянь такая. А какая ж хфилософия-то на сухое! Стыд один. Вот они и попрятались, все трое, в подзапечек...

Терпел-терпел Шурка поначалу бабьи истерики, а как дело главного коснулось – поломался вконец. «Ах ты дура, бессердечная! Ты пошто товарищей моих обидела. Да меня позоришь! Отдавай самогон, а не то я любиться с тобой перестану!» – «Ха! – ответила супружница. – Больно надобны мне твои ласки мужицкие. Я вон Тузика лучше поглажу! Грубый ты да неотесанный. Да ко всему еще и ногти месяц как на ногах не стрижены!» – «За больное куснула, акулья дочь! Ну, посмотришь еще у меня» – и не стал в этот вечер любиться.

Поутру встает Авдотья с таким видом, будто бы как ни в чем не бывало. А глаза-то – грустные-грустные, что у того Тузика. Но сама молчит, держится, нос воротит, аки не родная. А к вечеру подошла, будто невзначай, щекой потерлась о рубаху ласково. «Вон иди трись об Тузика! – не сдавался Шурка. – Раз понимания в доме нету, то и любви не бывать». Так прошло еще пару дней. Уж она в суп и мяса пожирнее шмат кинет. И носки с самовара не снимет лишний раз – пусть посушатся. А голосок такой сахарный, будто кошка мурлычет. «Уходи с глаз долой, нету мочи смотреть на тебя, негодная!» – отвечает супруг, а сам уже еле держится. Шутка ли, при живой-то жене одному на печи бока отлеживать. И обуяла Шурку тоска дикая, доселе неведомая: «Пошто мне все это общение, когда не могу до жены законной дотронуться? Зарыться лицом в груди теплые, похлопать по бокам мягким, фигуристым…» А Авдотья уж ходит сама не своя: «Ну, далась мне война эта глупая! Чем мешали они, мохнатенькие? Ели – с горсточку, пили – с наперсточек. Пусть бы общались – всё ж культура какая-то».

И пошла она к мужу мириться по-честному. С бутылём двухлитровым да капусткой хрустящей, прямо из бочонка. Как увидел то Шурка, как растогарлся! И любил ее аж до рассвета красного. А потом и еще два раза. И с тех пор в семье – лад да согласие. А с домовыми-запечными Авдотья даже подружилася. Как заведет супруг ненаглядный очередное общение – придет сама, сядет с стороночке, слушает да поддакивает: чего бабе лезть в разговоры умные. А из остатков шерсти от мужнина свитера связала Авдотья всем троим по курточке. Связала да за печку закинула. Уж больно они нелюдимые. Так ведь ни разу и не показалися.

Есть люди, которые не устают меня улыбать (они может, и сами того не знают). Обычные, в общем, люди. Они просто где-то есть. И от этого почему-то ужасно тепло. И вроде ничего такого особенного не делают. А может, и делают, бог его знает! Но ты не знаешь об этом. Просто сидишь на своем синем вертящемся кресле - и улыбаешься им во все 28 (да-да, я - панда!). Точнее даже не им - монитору. Глупое зрелище, согласна! А чего Вы еще от блондинки ожидали? Но, черт, хорошо-то как! Оттого, что они где-то там... Просто будьте там, ладно? А я вам тут поулыбаюсь :).

Хорошей вам пятницы!

По радио звучит что-то ненавязчиво роковое на АНГЛИЙСКОМ. Чадо щурится в блаженной истоме и изрекает задумчиво: "Мам, это Басков?" Мама подбирает лицо с линолеума и отвечает: "Нет, доченька, это ХОРОШАЯ музыка!" - "Ну, зачем ты так? Ведь людям разное нравится. Вот ты, например, любишь тушеную капусту, а я нет". Мама в глубокой задумчивости. А ведь права, наверно... Вот и как с этим жить?

Это был один из тех шумных вечеров, которые сваливались как снег на голову. Не успеешь прийти со школы и толком сесть за уроки, как начинается…  

- Леночка, почисти картошку, я, кажется, не успеваю. – Мама уже вырядилась в свое синее платье мокрого шелка, самое лучшее из трех платьев «на выход». По правде, выходить особо было не куда, но оно с удовольствием работало и на вход. И вот сейчас она стоит в нем перед стареньким ореховым трюмо и расчесывает чудесные каштановые волосы, ниспадающие тяжелыми локонами ниже  выступающих лопаток. Волосы – это фамильная гордость. Даже у бабушки такая шевелюра, что любая девчонка обзавидуется. Мамино лицо наскоро подкрашено. Чуть туши для ресниц – на самые краешки, капля коралловой помады и пару штрихов румян. Но до чего ж красиво-то! Принцесса как есть. Леночка стоит минуту без движения и безмолвно любуется.  

- Ну-ну, что ты, моя хорошая, - мама смущенно откладывает расческу и почему-то одергивает и без того довольно длинное платье. Как школьница, честное слово!

- Чума! – только и выдает Леночка. – А пааахнет!

- Это курица с грибами, там, в духовке, - смеется мама. – И сделай чуть меньше огонь.

Какая курица! Вот новая мамина туалетная вода! Так себе новая, если честно. С прошлого Нового года еще. Но мама почти ей не пользовалась, берегла. А тут такой повод! 33 года!

- Мам, можно я подушусь?

- Ну, немножко, ладно? И не забудь про картошку. Я к тете Нине за стульями. Скоро вернусь.

Дудки уж, скоро! Что мы не знаем, как ты к тете Нине заходишь? Она пока все местные сплетни не расскажет и полпачки не выкурит, ни в жизнь не отпустит.

- Конечно, мам, - а сама уже несешься к шкафчику с разными баночками волшебными. – Ух ты! –

( настоящий девичий рай! )

Свет уже погасили. И взбили как следует огромную пуховую подушку. Мягкую и невесомую, как и руки, ее взбивавшие. Бабушкины. И так же хочется в нее зарыться и утонуть. Чуть заметно покачиваются тяжелые темно-бордовые шторы. Через форточку обманом пытается проникнуть в комнату густой июльский вечер, пронося с собой запахи молока и свежего сена. И ему это почти удается. Но приходит бабушка и легким движением закрывает окно. «Совсем дитя заморозить хотят!» - ворчит она. Но не от сердитости ворчит. А потому что бабушка. И сама же его и открыла. Звуки улицы резко стихают. Как будто невидимый регулятор громкости переключили с режима «вечер» на «ночь». Ведь вечером нужно мыть ноги в жестяном ведре, сидя на покосившейся лавке возле зеленого забора и отмахиваясь от комаров, а в доме напротив дед Артем песню завел под баян. Он постоянно ее поет, одну и ту же, но слов никогда не разобрать. А ночь – это другое. Какое, неизвестно. Но ясно, что тебе совсем вообще спать пора. Об этом знают все. И даже гордый петух Андрон, из которого так непросто было выдрать то прекрасное фиолетовое перо (а оно еще очень понадобиться!). Гордый он потому, что гордиться: тем, что и у него тоже немножко есть твоя бабушка. А она хорошая. И блины печет в рыжие точечки. И каждый маслом промазывает, чтоб блестели! Будто из неоткуда возникает случайная муха. Толстая и растрепанная, как соседка Настасья. И такая же назойливая. Пусть ее тоже Настей зовут. Муха Настасья только что залетела и еще не понимает, куда ей нужнее: обратно во двор или все же на кухню – там ведь как никак варенье клубничное в синей кастрюле. Но это немножко нечестно. Ведь ты даже еще не попробовала. Только пенку пока разрешили. Что тоже, в целом, неплохо. И вообще день хороший был, солнечный. Как любой летний день маленького человека. Хочется еще послушать сказку. Но бабушка сегодня очень устала. Она целует тебя тихонечко в пушок на загорелой щеке и заворачивает покрепче в тяжелое, но почему-то приятно прохладное, одеяло из цветных лоскутков. Спи, хороший мой, добрых снов... Спят зайки под елочкой, спит ежик в норке, спят птички на веточке и ночные сисадмины... на рабочем месте...

 

Спокойной вам ночи! Кто тут ноги еще не помыл?
 

- Роза, ты не представляешь, какое горе!

- Что такое, Рая Михайловна?

- Я третью ночь не сплю – все глаза проплакала, какое горе!

- Да что случилось?

- Я этого не переживу! Ты видишь, я вся бледная, как та курица, что Вы с мамой приготовили, когда нас в гости позвали на Рождество.

- Так то индейка была.

- Что я индейку не узнаю? У них клювы разные! Ты посмотри на эти морщины. Я не про курицу – ей всё равно. Здесь вот тут посмотри, видишь? Вот! Это всё из-за него!

- Кто Вас обидел, Раечка?

- Кто еще может обидеть так мать? Фима, конечно! Представляешь, он таки женится!

- Так ему уже 35 скоро. В его годы я уже третий раз овдовела.

- Вот и я про что, Розочка! Горе какое! Ты ему рассказала про это?

- Зачем?

- Так ведь он на тебе женится! Так и сказал: «Женюсь я на Розе!»

- Да что Вы говорите? Горе какое! Мне же надеть нечего!

- И у него один выходной костюм. Женится и что? А хоронить потом в чем?

- Рая Михайловна, может, обойдется?

- Какое обойдется! Он обязательно вилку на свадьбе проглотит! Я что его не знаю? Такой рассеянный.

- Раечка, Вы же хотите Фимочке счастья…

- Не надо путать блажь с серьезными намерениями. Когда он в третьем классе на Голдочке Кац жениться собрался, я так сразу ему и сказала: «Сынок, не время еще. Подожди, ты ЕЁ еще встретишь…» И зачем я тогда так сказала, вот горе-то!

- Да что Вы так расстраиваетесь. У меня дети добрые, понимающие! Они уже почти поладили. Помню, Фимочка как-то зашел к нам после работы в пол первого ночи, говорит: «Роза, душа моя, я тут шел неподалеку, смотрю – цветы растут, подорожники. Думаю, нарву маме букетик, штуки две, наклоняюсь и вдруг – хулиганы! Как напали на меня! Как давай спину царапать! Вся рубашка в помаде. И ширинку заело. Как домой теперь возвращаться? Что маме сказать…» Так пока я одежду ему починяла, ни один из восьми даже из комнаты не вышел, чтоб в тапки гвоздей накидать. Сидели там аккуратненько и ржали тихонечко.

- Чего ржали, ироды?

- Так уж больно он у Вас волосат. Даже пятки…

- Ты на себя посмотри!

- Ну, зачем Вы так, Рая Михайловна! У меня душа – тонкая.

- Как же, тонкая. Под такой-то броней!

- Это груди, между прочим. Вам бы в них так поплакались за 46 лет жизни!

- Ты ж говорила, тебе 40-ка еще нет?

- Так в апреле как раз еще не было. И вообще, разве ж это главное? Я любить его буду, как родного! Ну, хотите, мы с детьми к Вам переедем? Всё ж на виду. А то маме моей на балконе неловко будет. Две комнаты как-никак. Не к детям же ее селить, в самом деле, - замордуют!

- Какое горе…

- Да бросьте Вы так убиваться! Против судьбы не пойдешь! Вы же знаете Фиму: сказал, женится, значит, женится. Вы же помните, как Фимочка в ванной уснул – и соседей залил.

- Ой, не напоминай, Розочка…

- Он что сказал? Да чтоб мне вообще не мыться больше! И ведь не моется. Настоящий мужчина!

- Что же делать-то?

- Что, что? Смириться! И счастья нам пожелать. Положите еще мне салатика с колбаской? Я такой очень сильно люблю. Можно, я детям в баночку отложу? Вы же знаете, готовить я не очень чтобы мастер. Хорошо, что Ваш Фима умеет.

- Что умеет?! Он же даже к плите боится подойти.

- Так он и не подходил тогда. Но советы давал очень ценные. Мой младшенький, Бенечка, под его руководством сам макароны варил. Пожарные потом очень нахваливали. Да Вы выпейте еще водочки, помогает! Я своему второму, покойному, Зямочке, так и говорила: «С твоей-то работой нервной, пить да пить!» Он очень благодарный был. Не нарадовался на меня. Жаль, цирроз его съел. Хороший был мужик, негулящий.

- Фимаааааа!

- Мам, я пришел! Не один. Познакомься, невеста моя, студентка истфака, Роза Соломоновна!

- Как?! Роза, милая, ты слышишь, мой мальчик наконец женится! А ведь думала, не доживу. Вот ведь счастье какое! Совет да любовь!


З.Ы. Не надейтесь, я все еще жива!

В детстве я была очень впечатлительным ребенком. Однажды в жуткий мороз я нашла замерзшую рыжую кошку (на счет половой принадлежности есть некоторые сомнения, но рыжая - точно). И очень впечатлилась! Настолько, что положила ее на санки (руками брать было страшно - она же мертвая, вдруг укусит!). В общем, ногами как-то положила. И принесла домой. Смотри, мама, мертвая кошка, такое горе! Мама оценила горе - я очень плакала. Но почему-то попросила отнести ее обратно. Так я впервые столкнулась со смертью. А жили мы недалеко от старого еврейского кладбища. Нет, кошку я тогда отнесла обратно, я же послушная, это другая история. Сейчас на месте кладбища - собак гуляют. И неполовозрелых щекастых отпрысков. Там травка зеленеет. И вообще атмосфера праздничная. А вот мое счастливое детство, помимо прочего, дополняли пару незакрытых могил. Их просто раскопали. Чтобы было всем интересно. Но парк пока строить не торопились. Т.е. это уже была общепризнанная зона для гуляния. Но нужно было гулять осторожно. Чтобы не упасть в раскопанные могилы. Мы вели себя осторожно - и не падали. И вообще слушались. Но никто же не предупреждал, что в могилы нельзя залазить (разумеется, очень осторожно!). И вот мы с Ленкой (Ленка была хорошей подругой - поэтому за всё получали вместе) пошли гулять на старое еврейское кладбище. А что? Гулять там можно. Тем более мы очень аккуратно гуляли! Гуляли-гуляли - и нашли череп. Я очень впечатлилась! И рассказала Ленке жутко трогательную историю. О том, что это - моя бабушка. И ее нужно непременно забрать домой. К Ленке, разумеется! Мне и кошку-то не разрешили, а тут - целая бабушка. Ну, целая - не целая, но риск отказа все же был велик. Ленка согласилась, что это отличная идея, но бабушку мою не забрала. Я сильно обиделась. Но Ленку простила. К тому же она была сильнее меня. Я же не дура с ней ссориться! Потом еще я впечатлилась в летнем лагере. У нас была хорошая пионервожатая, знала много историй. И как-то рассказала, что грядет к нам конец света. И скоро все умрут. А выживут лишь инопланетяне, с рожками. Все засмеялись, а я была очень впечатлительным ребенком. И заплакала. А потом еще долго-долго не могла простить вожатую. Почему-то особенно - за рожки. Когда у меня появился любимый мальчик, я стала ходить к нему в гости. И как-то на балконе увидела осу с печальными глазами. Она отчаянно билась в паутине и просила о помощи. А рядом с ней сидел несчастный худенький мохнаногий паучок. И очень хотел кушать. Мне было жалко их невыносимо. Но я не могла помочь им обоим одновременно. Поэтому стояла и плакала. А лет мне было 18. Но я была очень впечатлительным ребенком. Поэтому когда моя дочка однажды словила бабочку за крылья, я чуть не расплакалась. Ведь у них там специальная пыльца такая, без которой они летать разучиваются и умирают. А бабушка моя еще рассказывала, что в деревне, совсем маленькая, я ловила лягух и отрывала им языки. Честное слово, не помню! Но представляю, как же я тогда плакала...
З.Ы. веселого хэллоуина!

Вы с мамой в чужом городе. Приехали к какой-то тете Вале. И зашли в огромный такой, скучный магазин. Ей нужно купить что-то очень бессмысленное. Новый совок домой. Или вафельное полотенце. Торт вы уже купили и, конечно, тратите время совершенно напрасно. Как вдруг… Сердечко начинает бешено колотиться. Будто бы там, внутри, стучат сто тысяч барабанов (сто тысяч – больше, чем мильён мильёнов, да?). Ведь тут, совсем близко, между посудным рядом и отделом с порошками – настоящий рай. Разноцветный и манящий. Из блестящего пластика и шуршащего целлофана. Мам, я на минуточку – только посмотреть! В красивых картонных коробках и просто на полке. Доверчиво расположились игрушки. Самые лучшие на свете! Они протягивают к тебе свои мохнатые лапки и улыбаются ярко-розовыми ртами. Они зовут: «Возьми меня! И меня! Поиграй со мной!..» У тебя, к примеру, никогда-никогда не было вот этой говорящей куклы с золотыми волосами (интересно, а что она говорит? Ты бы с ней разговаривала каждый день. А бабушка сшила бы ей новое платье). Ты мечтала о такой ВСЮ жизнь – и вот вы встретились. А там, на полке слева – огромный набор пластмассовой посудки, совсем как всамделишной, только лучше: даже штука такая есть – яйца взбивать и блестящий половник! А еще на тебя смотрит глазками-бусенками пушистый розовый котенок. Нет, настоящий, конечно же, лучше, но на первое время хотя бы такого, чтобы спать с ним и Машке еще показать, когда она к тебе в гости придет в пятницу. Коляскааа! Понимаете? Как у Машкиного братика. Но зеленая! А в ней – матрасик и лоскутное одеяльце. Да туда же кого хочешь посадить можно! Хоть мишку, хоть пупса любого. И возить на прогулки: «Дети, не шумите, не видите что ли, у меня ребенок спит!». А качели на веревочках! Красная досточка для сидения посередине и еще синие, чуть поменьше: спереди, сзади и по бокам, чтобы в космос не улететь. Их же можно в зале повесить – там и так слишком много лишней мебели, хоть бы что-то полезное было! И тогда даже в самый мокрый дождь у тебя был бы свой сухой дворик. Нет, ну надо же! Еще несколько минут назад тебе жали нарядные сандалики и хотелось мороженого или попить. Ты хватала маму за край юбки и говорила таким протииивным голосом: «Ну, пошлиии уже! Мне жааарко! Когда тооорт уже будем есть?..» А мама осторожно отнимала твою руку и отвечала строго: «Ксюша, успокойся! Сейчас все купим и пойдем уже!». Но разве же ты знала, что тут такооое? Вот бы заработать мильён денег – и всё это купить. Или чтобы вот сейчас подошел директор магазина и сказал: «Какая хорошая девочка! Ты можешь взять все игрушки себе!». Или мама сказала: «У тебя скоро День рождения. Я хочу подарить тебе  вот это всё!». Мама? Мама… А где же она?.. Мааааам! Да как же это… Ведь только что была тут. Рассматривала за углом какие-то галстуки. А теперь… И ты понимаешь, что пока ты тут разглядывала игрушки, случилась БЕДА! Мама, твоя самая лучшая мама на свете, которая готовит такие прекрасные блинчики с творогом и кисель из черники, тебя потеряла! И ты ее никогда-никогда не найдешь. А адрес тети Вали ты, конечно, не знаешь. И город чужой. И даже директор магазина тебе уже видится злым и опасным. А со всех сторон тебя окружают какие-то тети. «Что с тобой, девочка?» - зловеще шепчут они и гладят по голове с двумя косичками. Но ты-то наверняка знаешь: они всего лишь хотят обманом завлечь тебя к себе в дом, который в самом страшном дремучем лесу, а потом зажарить. Или даже заставят съесть манную кашу, с комочками. Но главное, они хотят тебя подальше запрятать от мамы. От такой родной мамы, которая пахнет ванилью и черносливом. И у нее такой хороший, ласковый голос. Неужели она больше НИКОГДА не почитает тебе про Нильса? И Волшебника изумрудного города. Не споет колыбельную. И пусть бы отшлепала уже. Наругала бы пусть! Только чтобы БЫЛА! Маааааааа!..

«Да где тебя носит! Что ж ты за ребенок такой. Только отвернулась – и на тебе! Пошли скорей, тетя Валя ждет». – А ты обнимаешь маму за теплые коленки, тычешься сопливым носом в ладонь и говоришь: «Мамочка! Мне никакие игрушки совсем не нужны! Вообще никогда». И плачешь. А она обнимает тебя крепко-крепко и говорит: «Глупенькая моя!». И тоже почему-то плачет. И вы стоите посреди огромного магазина в чужом городе. И плачете. И вам так хорошо-хорошо вместе. Что ты забываешь даже про торт. И всей душой любишь всех теть вокруг. Они тебе кажутся очень красивыми. И вовсе не злыми. А еще ты понимаешь. Вдруг вся понимаешь: ты - самая счастливая девочка на свете!          
 

По мотивам  ( замечательного Димочкина ) родилось небольшое продолжение. Уберите детей от экранов! 

Красная шапочка – чудо отечественного трикотажного производства. Самонаводящийся головной убор, приспособленный для тюремных передач в виде пирожков из Макдональдс (теперь – с макаронами!) и кусочеков маслица (30 грамм – на рыло). Имеет бабушку. Дружит с охотниками.
Уязвимость: болтлива, сексуально непритязательна.

Дюймовочка. Как сообщила "Комсомольская правда", девочку-лилипута из дома на Рублевке похитили жабы. И воспитали грызуны. Подробности уточняются. Ведется оперативное расследование. Особые приметы девочки – хочет замуж. Крайне асоциальна. Способна загрызть за пол зернышка. Страдает серьезными психическими расстройствами: требует крылья и билет в страну эльфов. Говорит, там у нее все схвачено – ласточка добазарилась.
Уязвимость: комплекс вечной невесты.

Чебурашка – плюшевое чудовище с пуговицами вместо глаз, не имеющее аналогов даже в словаре Даля. В естественных условиях обитает в ящиках из-под апельсинов. При неимении такового втирается в доверие первого встречного крокодила и отвоевывает его жилплощадь. Коварен и неадекватен. Имеет цель: передружить всех-всех-всех.
Уязвимость: латентный гей.

Мухо-цокотухо – членистоногое с хоботком. Хуже того – женщина. Отличительная черта – высокое содержание драгметаллов в околобрюшной области и области малого таза. Чересчур экстравертна, страдает чревоугодием. Тяготеет к раритетным вещам.
Уязвимость: транжира, неразборчива в половых связях.

Винни-Пух. Как типичный представитель вида Медвед обыкновенный, живет в дереве. Нет, не в дупле. И даже не гнезде. А просто. Убежденный мусульманин. Свинину не ест – он с ней дружит. Поет ритуальные песни, зазывая тучи, призванные отвлечь пчел. Потому что так весело – и можно получить пулю в зад. Крышует кроликов от местных сов – собирает дань медом (кролики – те еще пасечники!). 
Уязвимость: страдает редким неизлечимым заболеванием, разлагающей мозг на опилки. 

 Буратино. На первый взгляд, ничего экстраординарного – обычный мальчик-дубинушка с фамильным профилем (правда, настораживает это «на-на-на-на» после каждого слога фамилии). Любит деньги, чахнет над златом и изделиями из него. Не любит школу. Плюет на родителей. При этом, все же уважает инвалидов. Метросексуал. Совершил революцию в мире моды. Введя в широкое обращение бумажные курточки, полосатые гетры и прочие колпаки. В свободное время развлекается с престарелыми черепахами. Преимущественно, вокалом.
Уязвимость: дуб – дубом.

Кто не читал

( про колобка тут )

http://izubr.livejournal.com/232876.html

http://greenarine.livejournal.com/34465.html?view=2181281#t2181281

http://mirkina.livejournal.com/77158.html

Пролистывала старые записи, расставляя тэги (все руки не доходили - ну и тоскливое же занятие!), наткнулась на это стихотворение. Не знаю, как вам, а мне оно ну очень нравится :). Не смогла удержаться - перепостила себя любимую.

Нежность

Свеча, подрагивая, ароматила,
А воздух теплый был и гладил кожу.
Давай сыграем с тобой в дочки-матери.
Я буду матерью. И дочкой тоже.
Я буду младшенькой, такою маленькой.
Слегка капризною, чуть бестолковою...
Чтоб для меня одной цветочек аленький,
А утро - свежее и очень новое.
Ну, хочешь, за руку, несмелой улицей
Пойдем за пивом со смешною корюшкой.
Тихонько рядышком, я стану умницей.
Ах, ты мой глупенький! Ты ж мое горюшко!..

Хорошего всем вечера! Ваша я...

– Почему я тебя не встретил раньше? Тогда. Когда все еще было возможно… Ты бы просто шла по какой-нибудь улице, без цели шла, не торопясь. Наверняка что-то прогуливала и пыталась убить лишний час твоей суматошной студенческой жизни. Да, в то время были такие часы! Те самые, за которые сейчас готов полжизни отдать, только где же их взять! А ты бы просто шла, останавливаясь на каждом шагу и разглядывая глупые неоновые вывески. Лениво похрустывая сухариками из маленького шуршащего пакетика. Разве ты знала тогда, что такое гастрит? На тебе наверняка были джинсы и простая футболка. Синяя. Ты же так любишь этот цвет! А может, и желтая… Волосы собраны в тугой хвост. Твоего цвета волосы, русые с золотистым отливом – ты ведь не красила их еще тогда, правда? На плече – нелепая плетеная сумка в пол тебя. И впереди – все лето. И еще много-много, разных, незабываемых! А я… Подошел бы тихонечко сзади, обнял тебя за плечи и сказал: «Здравствуй, любимая! Это я»…

А может… Ты сидела где-нибудь в маленьком кафе за чашечкой капуччино, склонившись над внушительным конспектом, сквозь истерзанным твоим скачущим, детским почерком. Ты бы сидела с очень серьезным лицом. Слишком серьезным! Таким, что просто хотелось прыснуть со смеху! Ведь я бы знал! Знал наверняка, какая ты на самом деле смешная и рассеянная, ветреная и непоседливая, задира и прогульщица. А сидишь с видом профессора, делая вид, что не первый раз заглянула в конспект и экзамен – не завтра. Ты бы подпирала левой рукой острый подбородок, а правой иногда пододвигала к себе чашечку уже порядком остывшего кофе. Чтобы немного подержать у губ – и снова поставить, так и не отхлебнув. Потом, не отвлекаясь от чтения, стала вслепую шарить по столу в поисках зажигалки. И тут бы я подошел решительно. Присел без приглашения и сказал: «Милая, ты же не куришь!». Еще не куришь…

Или где-нибудь в летнем парке. Ты отмечала успешную (ну, халявщица!) сдачу сессии со своими смешливыми болтушками-однокурсницами. Вы бы пили пиво из пластиковых стаканчиков. И обсуждали занудных преподов. И того, хорошенького, что заменял у вас накануне. Кстати, никто не в курсе, он не женат? И неудачные билеты. Те, которые как назло не успеешь выучить – и на тебе! И то, как обидно выпала шпаргалка из левого рукава. Но, слава богу, все обошлось и никто не заметил. И теперь вы все – студентки второго курса! Молоденькие, симпатичные и трепетные. Валька еще не родила от Вадима. И не ушла в чересчур затянувшийся декретный, после которого пришлось бросить учебу и устраиваться на завод. Потому что детей кормить нужно три раза в день. А Вадик получает копье и вообще лентяй. Лера не вышла за Степу, который через пару лет сопьется и будет ее до смерти ревновать. А потом однажды изобьет и… Вика еще не пошла по рукам после этого первого болезненного опыта. Она еще может рожать… Нет! Вы – чудесные, стройные, без намеков на целлюлит и рубцов от предательства и измен. Ты – свободна. Нежна. И еще некому не жена… «Девушки, можно с вами? Мне очень нужно сказать одной Вашей подруге, что успел!». Ведь успел?..

Моя нежная девочка с грустными глазами! Ты всё та же. И совсем другая. Почему? Почему все так вышло…
 

А за зимним окном зябко кутался в худенький полушубок кто-то маленький, с интересом наблюдая за странным монологом на тесной прокуренной кухне и дуя в холодные ладошки: «Вот же люди! И все-то им мало для счастья. Почему да зачем? Ну, подошел бы тогда ты к ней сзади, обнял! Хи-хи! Так и вижу, как она тебе двинула в челюсть. Это ж просто пантера была! До трех не считала! Даже слушать не стала бы. К тому же ее тогда по плану ждал тот… Как бишь его звали? Да, человек с ним! Но, кстати, хороший он человек. Им тогда очень нужно было встретиться. И так красиво это у них получилось! Всем сектором любовных отношений налюбоваться не могли. Ну, не срослось потом. Зато опыт! И сюжет какой красивый вышел! Через полсотни лет о нем напишет один… А, впрочем, вам об этом еще рано. А тот, следующий… Ну, не могли же мы допустить, чтобы она не родила от него. Ей непременно нужно было от него! Да что тут объяснять. У главного – свои расклады. Сынуля ее, поди, всем еще покажет! Такой композитор – один на столетие! Не даром, что талант – от Бога! А у тебя ни одного шанса не было. Бе-бе-бе. Зачем натравливать-то вхолостую? И, знаешь, эти годы для тебя тоже ведь не в пустую прошли. Ну, подумай сам, встреть ты ее тогда, в парке. Допустим бы сложилось. Знаешь, насколько б вас тогда хватило? На три месяца, одну неделю и маленький хвостик (69 часов 43 минуты 6,666 секунды). Уж слишком ты амбициозный был. Гонору в тебе было! А у нее порядком ветер в голове – не нагулялась. Да вы б сожрали друг друга – и все. Только бы осадок неприятный остался. Если бы да кабы… Развелось тут философов! А мне тут стой на дежурстве, мерзни. И никто чаю не предложит…» 

– А теперь… Все так сложно. Сколько времени ушло в песок! Сколько ошибок совершено! Сколько копий сломано... Да ты сама все понимаешь… 

А она всё понимала. Просто смотрела и улыбалась. И даже кивала чуть заметно. Думая про себя с нежностью: «Какой же ты дурачок у меня!»  

Этой Ленки сегодня счастливее нету!

Даже больно смотреть – солнцем бьёт по глазам:

Вся из тоненьких нитей прозрачного света.

Ей к лицу даже глупая брошь-стрекоза.

(Что нашла в старом ящике из-под посуды –

Вместе с бусиками унесла втихаря.)

Мам, прости меня, ладно? Я больше не буду!

Просто ооочень мне нужно! Для дела – не зря.

Ветер волосы рыжие треплет игриво,

Теребя тонкий шарфик, ныряя в пальто.

До чего эта девочка странно красива!

Что случилось с ней? Лена, скажи уже, что?

Лишь улыбка смущенная в ямочках дремлет,

А в зеленых глазищах мерцают огни.  

Осень вкрадчиво шепчет – и город ей внемлет.

(Что-то знают, догадываются они!)

И любуются, будто в каком наважденьи,

Все в округе – и взгляд оторвать нету сил!

 

ОН поздравил по аське ее с днем рожденья! 

*По секрету*: а в среду – в кино пригласил!

А с понедельника она курить бросала,
Планировала вновь пойти на йогу
И крошечные варежки вязала:
С утенком, в ягодки... Там, в полке, разных много...

По вторникам она читала прозу
(Стихи - для пятницы, ведь это знает каждый!).
И покупала тоненькие розы.
"Вам для кого?" - "А разве это важно?.."

По средам у нее весна и лужи.
Она решила так - пусть так и будет!
И непременно пирожки на ужин.
И только исключительные люди,

Как например, соседка тетя Рая,
В пушистом свитере и пахнущая мылом.
Зайдет спросить, где ключик от сарая, -
Расскажет, что замерзла и простыла...

В четверг (так вышло!) часто чашки бьются
И звезды светят ярче и наглее.
За стенкой что-то празднуют, смеются...
Все хорошо: и дочка не болеет!

По пятницам всегда немножно грустно.
Но лишь немножко, в целом же - прекрасно!
Ты чисто уберешь, накроешь вкусно,
Наденешь лучшее. Да-да, своё то красное.

И будешь ждать субботы с воскресеньем.
И, может быть, несмелого кого-то...
Чтоб в понедельник завязать с куреньем -
И с чистой строчки снова на работу.