eva_chka

А ближе к ночи у него начинался кашель. Глубокий. Со свистом. Невыносимый! До боли в груди… Ее груди.

- Может, зверобоя? Или таблеток этих с ментолом?

- Да ну эти глупости! Водочки 50. С перцем. Да чаю с малиной. А вообще… Знаешь, ничего не надо, Кать. Просто посиди рядом. А еще лучше… Расскажи мне сказку, а!

И она каждый раз рассказывала. Нет, пела. Или просто плакала… Только сказка была об одном и том же. О том, как один мальчик встретил одну девочку. И, в общем, не важно, что мальчик этот был то брошенным в чужом городе нелюбимым ребенком, то оплеванным сверстниками гением, то просто непонятным мальчиком… с другой планеты. Он всегда встречал эту девочку. С правильными глазами. И бархатной кожей. Странно нежную. И необъяснимо свою. Чужую. Дикую. Сильную. Сложную. Разную. Всякую. Её…   

 

«Мальчик мой!» - называла его она. А он смеялся раскатисто грудным голосом с той неповторимой хрипотцой, свойственной только этому, родному голосу, и гладил ее по светлым волосам.

«Милая, какой же я мальчик?» - отвечал он, больно смущаясь своих таких седых волос и уже далеко не первых морщин, тонкой паутинкой покрывших его мужественное лицо с легким шрамом чуть левее верхней губы (старая история, да и какое она имеет значение!).

«Мой!» - говорила она, прижимаясь доверчиво каждой клеточкой своего тела. «А еще – любимый!».

И он действительно был ее мальчиком. Особенно когда смотрел с такой пронзительной нежностью. Только мальчики так умеют. Светлые мальчики, без рубцов, дарованных порочными женщинами… чуть левее верхней губы.

Это была действительно волшебная девочка. Капризная, необузданная и абсолютно непостижимая. Девочка-сюрприз. Девочка-фейерверк. Девочка, с которой можно танцевать вальс босиком на влажной траве, пить из горла коньяк и заедать его черникой прямо с куста, орать веселые песни без автора и названия, а потом долго-долго молча обнимать, уткнувшись носом в тот уголок необъяснимого волшебства, что между окончанием длинной замшевой шеи и началом полуопущенных плеч в крупных родинках. Из тех, к которым жутко-жутко приблизиться и просто немыслимо не подойти. Летишь на огонь. А сгореть так нестрашно. Пусть хотя бы чуть-чуть. Зато как! Побудь еще немного…

«Это ты – моя девочка! Я всегда тебя ждал» - говорил он еле слышно, на выдохе, укутываясь в нее, как в тяжелое ватное темно-синее одеяло, которое они делили долгими зимними вечерами в его однокомнатной хрущевке (так нелегко доставшейся почти уже к старости за долгую выслугу лет… Да и хрен с ней!).

«Тебе с каким вареньем: клубничным или вишневым?» - заботливо спрашивал, заваривая крупнолистный чай в стареньком заварнике со сколотым носиком.

«Ананасовым!» - капризно надувала она губы, глядя исподлобья с кокетливой хитрецой. Перед этим взглядом он просто не мог устоять. Если любимая девочка просит, нужно перевернуть к чертям этот мир, но достать. Как иначе?

«Ну, я пошел на плантацию!» - отвечал он театральным голосом, натягивая шерстяные носки крупной вязки, которые она связала ему на юбилей. Это был необыкновенный подарок! Она, поздняя и желанная дочка отставного офицера, которая всю жизнь прожила комнатным растением. Она, с такими длинными, нежными пальцами, которые умели только трогать и гладить.  Она, которую страшно было подпускать к плите – такие они были разные! Она, которую хотелось поставить на полку, как раритетную статуэтку, и деликатно смахивать пыль раз в неделю… Купила спицы и самоучитель по вязанию и целый месяц пряталась в ванной, чтобы сделать вот это своими руками!

Да, он боялся ее потерять! Это было страшнее, чем потерять жизнь. Потому, что жизнь – это просто жизнь. А она – одна. И зачем ей всё знать про его болезнь… 

А впрочем, она была совершенно обычной девочкой. Любимой и любящей. Капризной, необузданной и абсолютно непостижимой. Девочкой, с которой он так и не смирился. Точнее, не поверил. В то, что эта девочка – совсем его девочка. Уж 30 лет как. Девочка, чей День рождения уже скоро-скоро: и нужно ландышей купить - она ведь их тах любит...
Он доживет. Он не имеет права по-другому. Ведь его девочке в субботу 76.  

Счастье... Оно - лесное, дикое и влажное. Чуть солоноватое и пахнет елками... и сырой травой. Оно надевает дурацкие костюмы с пестрыми лентами и кусками обоев и пляшет на шишках сумасшедшие танцы. Орет до хрипоты и вытворяет совершенно непристойные вещи. А еще... Оно просто есть.
Люблю вас...
Комсомолка.
Мальвина. 
Распутная официантка.
И просто девочка.  

- Вернись к нему. Ему очень плохо.

- Простите, это Вы мне? – худенькая девушка в коротком бежевом пальто, не по погоде холодном, в недоумении смотрела на бомжа, сосредоточенно скребущего консервным ножом пустую бутылку от дешевого портвейна.

- Разве тут кто-то есть еще? – уличный интеллигент на секунду оторвался от своего занятия, обводя затуманенным взглядом пустой сквер.

Это был обычный опустившийся человек. Таких в любом городе найдется предостаточно. В растянутых спортивных штанах, засаленной куртке непонятного цвета и стоптанных кедах, явно больших по размеру, с отекшим лицом без следов возраста и признаков веры. Возможно, с высшим образованием. Наверняка когда-то у него была настоящая семья, и даже дети, любимая работа... Веронике всегда нестерпимо больно было смотреть на этих никому ненужных, лишних людей. Но не сейчас. Сейчас ее сердце бешено колотилось.

- Он ждет тебя. Дома. И ты ему очень нужна.

- Да с чего Вы взяли это? – Веронике вдруг захотелось ударить этого пустослова, который, сам того не желая, вонзил острый нож в оголенный нерв. – Зачем Вы говорите это? Что Вы вообще знаете? – девушка уже начинала злиться на саму себя за то, что позволила втянуть себя в эту бессмысленную дискуссию с юродивым.

- Он тебе правду сказал. Он действительно помогал тогда Дмитрию. Он хороший друг. И не мог по-другому.

Веронику будто пронзили электрическим разрядом. Как он мог угадать. Ведь вы два часа назад, как поругались из-за прошлой ночи, которую Виталику якобы пришлось провести на дачи у Димы, друга еще с институтских лет, помогая решать его вечные проблемы.

- Замолчите! Это бред какой-то. Вы все подслушали!

- А Леночке зачем надо было говорить, что папа не придет домой, потому что ему без вас лучше. Она же так ее любит. И он. Он сидит сейчас и смотрит на вашу фотографию. И плачет. Первый раз в жизни, может, плачет, понимаешь. Вы для него – все. И ни с кем у него ничего тогда не было. Вечно вы, женщины, нафантазируете черт знает чего. Вернись к нему. Обними. Даже говорить ничего не нужно. Слова… Это просто слова. Он действительно любит вас. Только вас. И никто ему в жизни больше не нужен.

Вероника стояла, как парализованная, глядя в упор на это непотное человеческое существо, и не могла сдвинуться с места.

- Да кто вы такой?

Ветер задувал за воротник. Становилось все холоднее. Откуда-то из глубины двора доносились звуки «Beatles». Никого вокруг не было. Только пустая бутылка от дешевого портвейна с наполовину содранной этикеткой валялась возле мусорки…

- Где Вы? Стойте! Скажите же, кто Вы! – Вероника поняла, что говорит сама с собой. От этого стало так жутко, что она, не оборачиваясь, опрометью побежала к своему дому. Мгновенно взлетев на четвертый этаж, трясущимися руками шарила  в сумке в поисках ключей. С третей попытки поборов дверной замок, она не раздеваясь влетела в их комнату… Виталик сидел на полу. В одной руке он держал початую бутылку водки, в другой – их фотографию. Он плакал. Вероника никогда не видела мужа плачущим. Это зрелище потрясло ее настолько, что она медленно опустилась на колени рядом с ним – и обняла за подрагивающие родные плечи.

- Прости меня! Я все знаю. Прости, что не поверила тебе сразу. Очень испугалась, понимаешь! Испугалась, что ты обманул. Испугалась, что мы можем стать для тебя чужими… И Лене я вовсе не хотела ничего говорить. Это само как-то вышло. Я сразу же пожалела. Но было поздно. А еще он сказал, что мы для тебя – всё! Это правда?

- Откуда он про Лену узнал?

- Ты о ком?

Веронику ледяной струей обдало страшное предчувствие.

- Ты… Это ты попросил его, да?

- Единственная моя! Я очень виноват перед тобой. Я так боялся тебя потерять… Ты видишь эти слезы? Они настоящие! Я просто хотел… Ничего не смог придумать лучшего. Ты же слышать меня не желала…

- Да, про слезы он тоже сказал… Настоящие, значит… - Вероника стала бледной, как мел.

- Как он мог сказать про слезы? Он ведь только вернуться тебя попросить обещал. Что за чушь? Я не плачу… Мужчины не плачут…

- Я не верю тебе… И слезам твоим... Грош цена!

 

- Вот же люди! Любовь им подавай! Разве же они знают ей цену? Да ни в жизнь я б не стал в это ввязываться, если бы не ребенок. Ведь она их так любит, обоих. Только дети и знают любовь. Без обид, недомолвок… Дети не умеют ее делить, примерять и оценивать. Они не сомневаются. Они и есть любовь. Пока не повзрослеют… Деньги мне дал… Сколько стоит ваша любовь? 20 баксов? Деньги на ветер! – бомж аккуратно распрямил две зеленые бумажки, отпустив их с осенним ветром навстречу стремительно приближающейся зимы…

– Василий! Доброе утро, Василий Иванович Наливайло, ведущий сантехник ЖЭС № 13. Как спалось?

– Аааа… – простонала Вика, шаря по поверхности тумбочки волосатой рукой в поисках аспирина, мысленно собирая паззл прошедшего вечера. А вечер складывался неплохо. Поначалу…

«С днем рождения, Виктория Сергеевна! Как же мы все Вас любим». Ведро бордовых роз (ровно 30 – такая прелесть!) и теплые слова коллег. Французское шампанское в тонких фужерах чешского стекла (две бутылки на шестерых, между прочим!). Конфетки «Роше» с цельными орешками, ее любимый сыр с плесенью и влажные ломтики ананаса… И какая свинья предложила на боулинг пойти? «А пойдемте-ка, мои любимые коллеги, шары погоняем!» - «Пойдемте-пойдемте!» – дружно зааплодировали находчивому решению именинницы Вики. *Вдруг откуда-то из подсознания выплыло сальное лицо заместителя директора, по-обезьяньи скачущего возле барной стойки стрип-клуба (да, боулинг быстро наскучил), время от времени прихлебывающего текилу из горла.* «Какой же все-таки Виктор Антонович – преотвратительный тип!» Виски со льдом... Две самбуки… *Виктор Антонович неистово скачет, ныряя похотливым взглядом в пучину декольте Виктории Сергеевны.* «Какая мерзкая рожа!» Мальчики-стриптизеры в ковбойских шляпах. Танец на барной стойке… *Виктор Антонович бесстыдно кладет руку на бедро и шепчет что-то непристойное в самое ухо.* «Фу, как отвратительно!» Текила набрудершафт. Пьяный гогот любимых коллег. Мать троих детей, главный бухгалтер Ирина Петровна, уже без блузки, продолжает танцевать задорный стриптиз, отставляя крепкие окорока. Беременная Леночка с мутным взглядом вовсю целуется с менеджером по рекламе, чью свадьбу с Региной отмечали два месяца назад. *Виктор Антонович уже где-то в темной подсобке, дрожа от вожделения, стягивает ажурные чулки с именинницы.*

«Неееееет!» – Забыв о головной боли вздрогнула Вика, подорвавшись к зеркалу. «Неееет! Только не он! Это же надо! Столько носить это роскошное тело, чтобы в один прекрасный день отдаться какой-то потной свинье! Неееет…» – Рыдал Василий, теребя свою небритую физиономию. «Ыыыыы!» – убивался Наливайло.

– Полноте, Василий Иванович! Забудьте уже про Вику! У Вас впереди –увлекательный рабочий день. Кстати, Вам сегодня 41! С днем рождения! Этот прекрасный вантуз скрасит ваши печали! – откуда-то появился лимонно-желтый вантуз, перевязанный зеленой ленточкой с бантиком.

Вика никак не могла прийти в себя, с ужасом изучая короткие толстые пальцы с ногтями-лопатами, кустистую растительность в кривом носу (следствие многочисленных переломов) и отекшие поросячьи глазки.

– Не хочууууу! Ну, умоляю, скажи, это ведь было насилие, да? Я могу подать иск на перерассмотрение решения о моей реинкарнации… – скулил ведущий сантехник, сгребая мохнатой лапой свое вчерашнее белье в алые сердечки.

– Никак нет, дорогая моя! Все было абсолютно добровольно. И очень, скажу Вам, затейливо.

– Ненавижу! – взревел Наливайло, отмахиваясь от пикантных деталей, одна за другой всплывающих в лысеющей голове.

– Ваше право. Все согласно договору. Пункт №3.11 «Животный секс». Ваша подпись?

– Но я не хотела… – взывала к жалости вчерашняя Вика. – Так получилось…

– Милочка, не только Ваша вина. Но Подпись же Ваша? Ох, знали бы Вы, чем вечер закончился для остальных! Но не волнуйтесь! Леночке перепадет в следующей жизни – пусть пока поживет, родит. За Ирину расплатиться средняя дочь. Менеджер Артур – совсем скоро…

– А эта горилла?

– Абсолютно верно! Виктор Антонович как раз родился сегодня в Лондонском зоопарке! Чудная обезьянка! Джонатаном назвали.

– Но…

– Примите Вашу участь с достоинством! Ведь сантехник – достойная профессия. И общественно полезная. К тому же у Вас – День рождения. Не стоит расстраиваться. Живите в радость. Но помните о договоре!

– Тут есть что-нибудь выпить? – обреченно спросил новоиспеченный обладатель общественно полезной профессии.

– Пожалуйста! – на журнальном столике появился литровый бокал ледяного пива. – Там еще пять бутылок в холодильнике. Только не сильно злоупотребляйте. Кто знает, чем этот вечер еще закончится.

– Не накаркай тут! Праведники все такие… – в зеркале на долю секунды появилось изображение Виктории Сергеевны, дружески подмигнуло – и легким туманом улетело в форточку.

– Эх, где наша не пропадала! – выдохнул Василий, в три глотка уговорив литр бодрящего утреннего напитка. – В конце концов, могло бы быть и хуже. Руки-ноги – на месте. Не идиот. Не животное. Не зек. Не пидор, в конце концов…

Телефонный звонок приостановил размышления Василия.

– Васютка, дорогуша, с днем рождения, лапуля ты моя! – раздался капризный голосок неопределенного гендера и какое-то новое, непривычное ощущение сладко заныло под ложечкой. – На работку уже собираешься, зая?

– Хм…

– Это я, твой солененький зайчик Мишаня. Ты чего, не узнал?

– Все. Капец… – Василий еще раз глянул на Викино белье – и как кипятком обдало! Размер был явно не Викин. Что же делать? Этот пункт договора определенно не сулил ничего хорошего.

– Какой капец? Ты чего ругаешься? Я звоню поздравить моего дружочка с днем рожденьица, а он… Капец… Так что мне уже и не приезжать, что ли?

– Не сердись, миленький. Погорячился я. Головка болит у Васютки. Я жду тебя вечером. – Ни в силах совладать со своей новой тягой прощебетал Наливайло, откупоривая очередной «Туборг». Какая уже разница…

 

– С Днем рождения, тебя! Я Днем рождения, тебя! С днем рождения, любимая бабушка! С Днем рождения, тебя! Ну-ка, все дружно поцеловали бабулечку в макушку. Кто сегодня утку выносит?

– Я!

– Я!

– Вы мои зайчики! Сейчас вымоем попу и кашку пошамкаем! Чтоб этот юбилей любимой бабушки навсегда запомнился всей нашей дружной семье!

– Уыаэыу! – донеслось беспомощное в ответ.

– Мы знаем, что ты тоже нас очень любишь! Не напрягайся. Сейчас включим твои любимые мультики. И ты радостно встретишь свой 95-ый День рождения!

Одно утешало… Грешить новое тело явно не собиралось. И жизнь-то была предпоследняя. Значит, есть еще шанс. Вдруг еще повезет? Я исправлюсь, клянусь! Пусть простят меня… Сколько их было? Столько глупостей сделал… Обидел скольких! Но… Ведь есть еще шанс? Вот бы так, чтобы все сначала!..

 

– Поздравляю! У Вас – девочка. 3.500. Как на маму похожа-то…

– Девочка? Сколько уже Аллах будет меня наказывать? Зульфия, Дебора, Джамиля, Фатима… Что я сделала в прошлой жизни? Почему опять девочка!

– Не убивайтесь Вы так. Посмотрите, какая хорошая. Я уверена, она будет прекрасным человеком!

– Если Мухаммед ее не убьет. Со мной вместе!

 

А черноволосая малышка трогательно перебирала в воздухе прозрачными пальчиками, поводя крошечным носиком в поисках материнской груди. Ей было тепло и спокойно. А еще она знала наверняка: шансов на ошибку у нее больше нет. Жизнь-то – последняя.
 

Хитрый мальчик, случайно разбив папину бутылку водки, претворился мёртвым.

Было у Ванечки слово заветное:
Тихое-тихое, светлое-светлое,
Теплое-теплое, раннее-раннее,
Личное-личное - только для Вани! И
Корень, и суффикс - на месте, конечно же!
Каждая часть его - самая нежная!
Нежная-нежная, самая-самая...
Тайная-тайная, даже от мамы, от
Папы, от друга, сестренки от младшенькой...
Слово - щербатое, рыжее: "Ма-шень-ка!"

С днем семьи вас, верные...

http://muha-elka.livejournal.com/1299354.html

- Как Инночка? Всё такая же дура?

- Да, мама, не волнуйтесь, кажется даже бОльшая!

- Что значит кажется? Я тебе говорю! Время же не стоит на месте. Розочка как? Все еще надеется выйти замуж?

- Да, мама. Опять надеется.

- Так ты ей передай, что с ее прической даже во времена моей матери замуж не брали.

- Да я ей уже передавала.

- И что?

- Все еще надеется.

- Сёма как? Все еще пишет стихи, чтобы себя и других помучить?

- Нет, он уже только тетю Сару мучает. Ей это нравится.

- Я всегда говорила, что он эгоист. Почему вас не мучает?

- Потому что Вы правильно все всегда говорите.

- Как тетя Геня? Нога еще болит?

- Болит.

- Ну, слава богу! Скажи, что я так за нее тут нервничаю! Три волоса седых появилось.

- Не нервничайте так, мама. Мы Вас очень любим.

- С вами не понервничаешь. Только о себе и думаете! Мойша как? Все такой же толстый!

- Толстый, мама.

- Скажи, что свинья этот Мойша! Зачем из еды делать культ? Пусть бы лучше курить начал. Ты не куришь, надеюсь, моих сигарет?

- Я вообще не курю, Вы же знаете!

- Так моих не кури! Я приеду – проверю.

- Да когда ж Вы приедете?

- Когда Вы меня жалеть начнете. Или на следующей неделе уже. Почему ты три дня не звонила. Я чуть с ума не сошла тут.

- Да как же три дня? Позавчера же звонила.

- Ты меня тут не путай! Позавчера три дня назад было. Арончик как?

- Сволочь Ваш Арончик! Весь диван мне погрыз.

- Моя бубочка! Ты скажи, что мамочка скоро приедет – и нормально покормит наконец. Запустили мне песика! Он голодает, скажи?

- Да он больше ест, чем мы с Борей.

- Вам с Борей вообще столько жрать не положено. Тунеядцы! Кстати, Боря твой как?

- Уволился. Говорит, мало платят. Он так устает.

- Да на нем же пахать и пахать! И всегда ему мало. Еврей!

- Так ведь, мама, и Вы.

- Ты святое не трожь! Я горжусь, между прочим. Это у вас, молодых, никаких ценностей не осталось. Ты, кстати, не со своего телефона звонишь, я надеюсь?

- Конечно же нет. Я в гостях, не волнуйтесь. Сказала, что мама моя в санатории. Очень волнуется.

- Конечно, волнуюсь. Сама-то хоть как?

- Да нормально всё. Как обычно.

- Ну, конечно! Что с тобой сделается? Только маме всю кровь попила. Ты им всем передай, что я очень скучаю. Им бы столько лечебных клизм понаставили! Сволочи.

- Так бы Вы отказались от клизм, если больно.

- Ну, конечно. Зачем я тогда за путевку платила?

- Так ведь Боря платил же!

- Ты меня тут деньгами не попрекай! Приеду – Вам всем понаставлю. И знаешь, куда?

- Мама… Как Вам не стыдно?

- Стыдно дочь такую иметь. Три дня не звонила. Ничего не рассказывала. В общем, если что-нибудь случится, даже не звони. Звони просто так. Потому что маму любишь.

- Хорошо. Я завтра наберу. Я как раз к Инночке в гости зайду. Я от них еще не звонила.

- И скажи, что она дура.

- Не волнуйтесь! Лечитесь там на здоровье. Целую.

- И я вас всех!

В то время как вся страна с шумом и размахом отмечала День независимости, я решила остаться дома. Дабы уберечь свою психику от трогательного зрелища умильно фтыкающих в парадное действо лучших представителей подвыпивших Шабанов, Чижовки и других прекрасных микрорайонов. Ибо жители центра благоразумно его накануне покинули. И не без веских причин. А ТЫ сколько раз сдавал свои отпечатки доблестным представителям правопорядка? Тоже 15? Правильно, подобные мероприятия безопаснее созерцать с голубого экрана где-нибудь в глубоком загороде. Или тихонько сидеть в тех же Шабанах и Чижовках, ведь в такие дни там царит удивительная атмосфера любви и гармонии. А жителей центра с восьми утра начинают поздравлять люди в погонах с национальным праздником. «Я сейчас милицию вызову!» - такова была краткая форма ответа (исключая долгую и убедительную матерную тираду) одного моего друга на бесконечной продолжительности дверной звонок аккурат в 8.00. Сон не обещал быть долгим. Раз пришли поздравить – нужно открыть. «Мы и есть милиция!» - торжественно прозвучало из-за двери. «Окна закрыть. И не приближаться до окончания парада. Ну и с праздником, конечно!»…

Мы с дочкой решили, что дома спокойнее. Но для полной атмосферы праздника решила я сходить за молоком и туалетной бумагой (и прочей мишурой). Стою в очереди. Передо мной – старушка лет, наверно, 70-ти. Живое лицо. Светлые волосы аккуратной стрижкой. О чем-то разговорилась с девушкой лет 14-ти, что перед ней. Слышу: «Конфетки купила!». Девушка заглядывает в корзинку – а там йогурт и десяток яиц. «Яички купили?» - резонно вопрошает девушка. «Нет, конфетки…» В общем, не поняли они друг друга. Девушка рассчитывается и уходит, а бабуля выкладывает свои «конфетки» на ленту, протягивает мелочь кассирше. «С Вас еще триста рублей (где-то 1/10 доллара)» Бабушка явно в расстерянности. «Вот!» - протягиваю я эти копейки. «Да у меня есть деньги. Я пенсию получила. Просто конфетки купила…» - бабушка долго извиняющимся голосом объясняет мне ситуацию, задерживая очередь. «Да не переживайте! Я всё понимаю. Конфетки. Все в порядке!» - увещеваю я, пытаясь сгладить неловкость старушки. Мужчина за мной, в крупной золотой цепочке, тоже участливо поддерживает: «Да нормально все!». В итоге, бабушка отходит. Рассчитывают меня (сумма баксов в 15 вышла). Протягиваю карточку – кассирша улыбается: «У нас нельзя карточкой!». Мужчина в цепочке смеется: «Все нормально – я рассчитаюсь!» «И так далее по очереди!» - смеюсь в ответ и обвожу глазами очередь. Деньги были - обошлось. Тут возвращается старушка (видимо, забрала пакет из камеры хранения) – и кидает мне в корзинку четыре конфетки. «Да что вы, не надо! Внукам отдайте!» - пытаюсь отмахаться я, но бабушки уже и след простыл. 2 «Осени» в золотой фольге. И 2 «Березки» с божьей коровкой на листике. Итого 4 осенние березки! Пойду чаю попью, что уж. Ну, и с праздником вас, конечно!

Постельное белье он никогда не брал. Эти серые, вечно влажные простыни, пахнущие плесенью и чужими телами… Да и ложиться, в общем, не собирался. И смысл? Без того в последнее время мучили бессонницы. А в поездах вообще плохо спится. В поездах он любил думать. Глядя на убегающие леса, мчащиеся наперегонки с кукурузными полями и мелкими рваными речушками без имени. Слушая мерный перестук, погружающий в какой-то ни с чем не сравнимый железнодорожный транс. Покуривая в тамбуре красный «LM» (в тамбуре, как нигде, вкусно курится!). Или полуразвалившись на отполированной тысячами случайных ягодиц коричневой полке...

         Предстояло 18 часов долгожданного ничегониделания. Это так редко бывает. И есть в этом какая-то неуловимая прелесть. Ждать, пока жизнь сама проживет за тебя этот отрезок. С этой целью в привокзальной лавке были куплены две бутылки красного портвейна (от водки в последнее время какая-то тоска накрывала: выпьешь сотку – и опечалишься), палка сухой колбасы и душистый пятнистый лаваш.

         Есть в поездах – это особая песня. Не успеешь закинуть чемодан, а там уже кто-то шуршит газеткой. Постукивает вареными яйцами и нарезает помидорки. Соль в спичечном коробке. Бутербродики с сыром… Как будто только и ждали, чтоб сесть – да нажраться до отвала за всю свою голодную жизнь. Нет, это была не еда. Так, закуска. К тому же еще предстояло как-то день перекантоваться в незнакомом городе, без жилья и с копейками денег в кошельке. Но об этом думать пока не хотелось…

         – Чаю? – молоденькая проводница в коротенькой юбочке лучезарно улыбнулась, обнажив два ряда идеально белых зубов.

         И где они таких набирают? Хочешь – не хочешь, а от одного вида этих точеных ножек по неверной дороге пойдешь. Т.е. поедешь. Чаю не хотелось.

         – Принеси, красавица, лучше пару пустых стаканов – выпьем за знакомство. Даниил.

         Черт дернул сказать это дурацкое имя! Да, с возрастом фантазия беднеет.

         – Майя! – захлопала ресницами железнодорожная фея. – Только мне нельзя. Я ж на работе.

         – А ты поработай – и заходи. – Игорь точно знал: придет. Тут к гадалке ходить не надо. Женщину чувствовал он с закрытыми глазами. Каждую ямочку на ее теле. Каждый неловкий кивок. Конечно, придет. Еще и печенья какого притащит.

         – Ну… Посмотрим, – покраснела красотка и быстро ретировалась, оставив легкий шлейф какого-то простенького парфюма.

         – Что ж вы девочку малолетнюю охмуряете? У самого – жена, небось, дома, дети. Вырвался в командировку – и того. Не стыдно? – единственная соседка по купе, женщина среднего возраста с тяжелыми ногами и гулькой на затылке осуждающе качала головой, посыпая солью яйцо вкрутую.

         – А Вы кушайте, тетя, приятного Вам. С моей совестью я как-нибудь сам разберусь.

         – Ага, разберетесь. Знаем мы таких. Обрюхатите дурочку – и платочком с перрона помашете. А ей потом живи.

         – Ну, знаете! Девочку еще никто и пальцем не трогал. И раз на то пошло, есть такое современное средство защиты: «пре-зер-ва-тив» называется. – Игорь потряс перед самым носом слегка ошарашенной женщины запакованной пачкой импортных кондомов.

         – Тьфу на Вас, бесстыжих. Делайте, что хотите. Не мое это дело.

         – Правда? А то я уже думал поделиться потом с вами деталями. Уж очень Вы к моей личности интерес проявили человеческий. Как думаете, ей понравится?

         Тут произошло что-то, что на некоторое время ввело Игоря с легкое оцепенение. Женщина выронила тяжелый (слава богу, уже практически пустой) стакан, упавший ей прямо на колени, обтянутые черным трико, закрыла лицо руками и будто запела. Громко, тягуче, мелодично. С минуту Игорь не знал, что делать. Просто смотрел широко раскрытыми глазами. Пока не понял: она плакала. И это было красиво. И так его впечатлило, что он спрыгнул с полки и обнял ее. Просто. Как мать. Она сотрясалась в его объятиях. Но не вырывалась. А он в этот момент испытывал какое-то новое, непонятное для себя чувство.

         – Ну что же Вы, в самом деле, – сам того не осознавая, Игорь гладил ее по собранным волосам. – Ну, будет уже…

         – Да-да, все в порядке. Простите, пожалуйста. Я не хотела. Вы ведь ни в чем не виноваты. Зачем я на Вас набросилась. Яночка ведь сама всё решила. Говорила я ей. Не ходи ты к нему. Не твой он человек. По глазам вижу. А она: «Что ты, мама, молодая никогда не была? Не любила неужто ни разу? Он меня не обидит. Он очень хороший. Умный, щедрый, честный. А веселый какой! Мне ни с кем так хорошо еще не было…» Где ж удержишь? И светилась вся, как солнышко. Он мне сразу не глянулся. Просто чувство какое-то, материнское. Не объяснишь. Ну и вот… – Женщина достала огромный клетчатый платок и звучно высморкалась. – Тягались они с ней три месяца. Все лето то бишь. А потом… Вызвали его обратно. Начальник у них поменялся. А он к нам на службу приезжал. До отзыва. И смотрю – собрала чемоданы Яночка моя. Поеду, говорит, с любимым. Ни слезы мои, ни просьбы… Ничего не остановило. Вернулась она через месяц уже. Лица на ней не было. Одни синяки под глазами. Говорит: «Как приехала, недели не прошло. То тошнит. То голова кругом. Ну, отправил к доктору…» И что, говорю? «И всё…» – и в слезы. Говорить не хочет. А то я не понимаю. Не первый день живу на свете. Сдалась она ему там, на побывке, с ребенком… А Яночка моя с тех пор будто дикая стала. Никого к себе не подпускает. Мужчин сторонится. Из дому почти не выходит. А жить и жить ей еще. Вот, сынок, а ты говоришь «ре-зер-ва-ти-вы»!

         Игорю было неловко. Что в таких ситуациях говорят?

         – Портвейн будете?

         – Алла Семеновна я, – кивнула женщина в трико.

         – Даниил, я вам стаканы принесла – поправляя за ухо выбившиеся кудри, пропела Майечка.

         – Спасибо, давайте. И знаете, пожалуй, не будем режим нарушать ваш рабочий. И печенье – лишнее.

         Девушка недоуменно моргала, прижимая коробку печенья к красивой груди. Потом пожала плечами и вышла, хлопнув раздвижной дверью чуть громче положенного.

         – Игорь я. За знакомство! 
        Ехать еще оставалось 17 часов.
             

Сколько раз в отдельно взятой жизни бывает настоящая любовь?

В жизни не бывает белого и черного. Зато полно дальтоников. Слепых, которые им верят. Глухонемых, чье мнение не слышат. И тех, кто просто не умеет рисовать.

Жить прошлым - как идти вперед спиной, а будущим - смотря поверх голов. И в том и в другом случае всегда есть риск не заметить что-то рядом, переступить, а то и раздавить случайно. Смотрите под ноги!

Зачастую фраза "слишком поздно!" значит всего лишь "уже не хочу!", а "я сделал все, что мог!" - не более, чем "ну, сделал - как сделал, чего уж теперь...". Врите c достоинством!

http://cypa.livejournal.com/8001314.html

http://p-i-f.livejournal.com/690026.html

Ты уже знаешь, как ее зовут. И тебе чертовски нравится ее имя. Его хочется держать на самом кончике языка, слегка поворачивая вокруг своей оси, но ни в коем случае не роняя. Арина! Это что-то очень личное. Ваше совместное. Выговаривать тихо, медленно, по слогам «А-ри-на!», растекаясь от нежности и ощущения тайны. Нет, «Ариша» – нельзя! Это слишком. И кажется грубым в своей фамильярности. Нет, спешить вам некуда…

         Еще знаешь, что у нее есть шелковый розовый шарфик, который она носит в любую пору года, не зависимо от настроения и астрала. Это так мило! И очень по-женски. Как все, что с ней связано. Даже улица, на которой она живет. Дышит негой и чем-то запретным.

         Она любит крошечные розочки и пестрые неуклюжие герберы. А еще – группу «Queen» и творожные торты с песочными крошащимися краями. Что продаются в небольшой лавочке возле метро. И сестренку свою, Маргариту. Белокурую принцессу. Только маленькую – 8 лет всего.

         У нее есть собачка. И томик Ахматовой. Тетя в Крыму. И умение играть на фортепиано. Эти вальсы Шопена! Сонаты Бетховена… Шуман, Шуберт, Лист, Гайдн… Она просто из сказки! И тихо так флейта ей вторит откуда-то там, за окном…

         У нее – осень и желтые листья. Рваные облака на вершине горы. И прозрачный, обжигающий утренней свежестью воздух. Она пахнет морем и абрикосами. Хвоей и грибным дождем. Она – девочка твоей мечты. Ты ее совсем знаешь. Целый год уже... ты читаешь ее жж…

– Где мое счастье?

– А ты найди!

– Наверно, оно под кроватью прячется.

– Хи-хи, – донеслось из-за тяжелой синей шторы в зале.

– Нету, странно. Может, в шкафу? Или… Знаю! Оно – в холодильнике. Вместе со сливочным мороженым!

– Моёженым? – высунула конопатый носик Светочка, которая еще с осени ждала, чтобы совсем лето и мама купила, наконец, мороженого. А не пугала гландами, которые некоторые доктора любят вырезать ножом таким страшным – Дай посмотъеть! Оно белое, да? Пахнет сладким таким… Как моёженое! – босоногая девочка лет 6-ти резво прошлепала на кухню, напрочь забыв про пряталки.

– Вот и нашлась моя лапочка! – красивая мама (все мамы красивые – это правда!) мягко поцеловала в бархатистый лобик с чуть заметным прозрачным пушком. – Держи ложечку.

– Можно палочкой? Палочкой ведь гояздо вкуснее.

– Как хочешь, – засмеялась красивая мама. – Только по чуть-чуть, а то горлышко заболит!

– Угу-угу, – согласно закивало мамино счастье, отковыряв внушительный кусок нежной подтаевшей мякоти. Мякоть искрилась в лучах солнца, с аппетитом облизывающего белоснежную скатерть со всем содержимым. – Гойлышко нельзя чтоб болело! Ни в коем случае, – понимающе кивала Светочка серьезным личиком, от чего маме хотелось прыснуть со смеху. – Я сейёзно! Не надо смеяться с меня.

– Что ты, я – не с тебя! Я – от счастья.

– А! – одобрительно сказало мамино счастье. – Тогда понятно.

Непонятно было, когда мама от счастья – плакала. Как в тот день, когда с папой они, наконец, поговорили, впервые за полгода.

Это было в кафе. Там собачка еще была, рыжая. На лапки задние привставала – колбаску просила. А у нас не было колбаски. Только газировка с газиками. И папа с мамой – вдвоем. Как в кино! Говорят о чем-то. А ты просто скачешь вокруг стола. И не хочешь «пойти погулять, потому что серьезно поговорить нужно». – Мама-папа-мама-папа – щебечешь, понимая, что это – самое важное, гораздо важнее любых серьезных разговоров.

– Света! – в один голос пытались строго сказать родители, но почему-то оба рассмеялись. – Не мешай!

Да, не мешай – придумали! Когда тут такооое! А потом… Папа взял вдруг мамину руку и прижал к своему лицу. И что-то в ухо ей нашептал – и она заплакала. Неужели… Неужели обидел чем? Нет, не мог он так. Только не он!..

– Все в порядке, маленькая. Все хорошо. Это я – от счастья.

А на следующий день папа вернулся. С двумя чемоданами. И запахом папы. У пап есть запах такой – он особенный. В мамину комнату вернулся. Как когда-то давно. И мама совсем другая стала. Радостная. А меня – счастьем с тех пор называет постоянно. То плачет от меня, то смеется. Не понять этих взрослых. Счастье – оно же веселое! И вкусное. Как сливочное мороженое.  
 

http://yazon.livejournal.com/809117.html?thread=1#t9075357

Как? Как это случилось? И когда… Был же родной такой, близкий! Казалось, и дня без тебя не проживу. Когда вдруг чужим-то стал? Или все же не вдруг… Может, поездка та, самая первая, твоя виновата? В Таиланд. На полгода… Могли же Алексея вместо тебя отправить. Митеньке только годик тогда исполнился. А ты сказал: «Зачем же? Сам съезжу. Пять лет никуда не выезжал. Хоть мир посмотрю. Опять же, перспектива карьерного роста. Деньги». Да, деньги нужны были очень. Тогда. Ни жилья своего. Все – в кредит… Помнишь, помнишь, как я тогда плакала? Как отпускать не хотела. Как же так: мы – здесь, а ты – там, далеко… И эти проблемы со связью вечные. Что ты? Как? Все в порядке? Митенька слово тогда сказал первое. Буквально через неделю после отъезда твоего. «Папа!». Да так ясно, отчетливо! Будто позвал. А ты не в другой комнате был… Дальше. Не слышал. А потом… Как болел он, как температурил. Всю ночь орет. Думала, с ума сойду! Прокляла все деньги на свете. Зачем они, такие? Был бы рядом – всё ж легче было. Ждала… Крестики все на календаре ставила. И сыночку объясняла: видишь, еще денечком меньше осталось. Потерпи! Папа скоро. Он очень скучает и любит нас. Сильно… Приехал! Совсем другой какой-то, уставший, с кругами под глазами. Митенька и не признал даже поначалу. Папа! Это ж папа твой! А он – в слезы. И бегом в свою комнату – прятаться. Мы тогда первый взнос заплатили – хоть надежда на угол свой появилась. Но это лишь было начало. И двух месяцев не прошло – а тут уже в Штаты зовут: как откажешься? В дверях тогда стала. Не пущу! На третью смену устроюсь, а тебя не пущу! Пожалей нас… Ты нужен! Засмеялся. Ну, что ты, глупая? Я ж всего на три месяца, а денег вдвое больше дадут. Где удержишь… Возвращался веселый такой. Будто с праздника. А подарков навез! А мне и разворачивать не хотелось. Прижаться к тебе, почувствовать. Кожу на лице, чуть шершавую. Запах твой, знакомый. Слегка жестковатые волосы… Да, тогда ты еще очень близкий был. Или мне так казалось? Будто охладел ко мне... Я надушилась вся, халат твой любимый надела. Митеньку спать уложила пораньше. А ты отвернулся к стене – и уснул. Будто не скучал по мне вовсе… А может, просто устал? Только спали мы реже с тех пор. И не так. Как работу какую делал… Австралия. Греция. Главный специалист. Зам генерального… И как-то спокойнее стало. Митенька – на плавание пошел. Затем – на гитару. Я – по салонам разным, подруги какие-то появляться стали. В клубы ночные звали. Там весело. Все ж веселее, чем дома, одной. И знаешь… Когда я про Ленку узнала, я в общем, уже не расстроилась. Просто забрала Митеньку, вещи, кредитную карточку – и к маме, в Борисов. Жаль, правда, Митьке пришлось с плаванием завязать – школа там у них так себе. А я… Володя хороший. И к Митьке – с душой. Правда, папой он его так ни разу и не назвал. Но это не важно. Важно то, что потом – не бывает. Бывает сейчас. И вместе. Могли же мы жить и на съемной, в конце концов! А вообще… На все – воля божья. Земля тебе пухом, Сенечка!

Было грустно. Но почему-то не больно… Она ведь хоронила чужого человека. А Митеньку дома пришлось оставить. Куда ему с ангиной в такой холод...

– Аааа! Что ты делаешь? Прекрати немедленно! Миш… – Худенький парень лет 18-ти осторожно ступал по узкому парапету моста над пропастью метров в 20.

– Скажи, что ты меня любишь! – не останавливая движения проговорил он.

– Миш, ну слезай! Прекрати уже. – Парень замахал руками в воздухе, слегка накреняясь то в одну, то в другую сторону.

– Не слезу, пока не скажешь. Я люблю-люблю-люблю тебя. – Последнюю фразу молодой человек прокричал во весь голос, призывая в свидетели случайных прохожих. – Скажи! Скажи, что ты любишь меня.

– Люблю, – еле слышно сказала девушка, опуская пушистые ресницы и тонкий румянец накрыл ее невинное личико вплоть до лебединой шеи с выступающими ключицами. – Правда, люблю… – Паренек соскочил с перил, бросился к девушке – и, подхватив ее на руки, начал кружить.

– Ааа! Мишааааа! – хохотала девушка. – Урооонишь! Ну, что ты такой у меня.

– Тебя? Никогда! Я так крепко еще никого не держал. И никогда-никогда не выпущу, веришь?..

 

– Идиоты! – выплюнул себе под нос рослый мужчина в элегантном плаще.

Алиса посмотрела на него с ненавистью. Да, впервые за три года их совместной жизни она испытала это чувство. Оно пронзило ее всю, глубоко, насквозь. Это было похоже на приступ. Хотелось выкрикнуть его что есть сил, освободиться – но удушье предательски накрыло, не давая возможности даже выдохнуть.

– Что с тобой? Тебе плохо? Ты совсем бледна. Понюхай «звездочку». – Мужчина стал шарить в своем чемодане в поисках бальзама. Уже пятый год его мучили мигрени – поэтому «звездочка» всегда у него под рукой. Как ни смешно, но в столь изощренном мире современных медицинских технологий ничто не доставляло ему лучшего облегчения.

– Все уже в порядке. – Медленно выговорила миниатюрная брюнетка со стрижкой а-ля Клеопатра. Чувство постепенно стало оседать, уже не требуя резкого выброса, медленно сползая на дно, будто по стеночке, чтобы надежно залечь там. Вжиться невидимым чипом в ее хрупкое тело. – Пойдем. Нам пора…

Это была красивая пара на вид лет тридцать пять – ему и около тридцати – ей. Стройные, элегантные, утонченные. Казалось, их вылепили из дорогого камня специально друг для друга и окружающим на зависть. Она слегка поддерживала его за локоть, цокая тонкими каблучками. Он гордо держал аристократическую осанку, будто неся их обоих по медленным волнам. Три года. И еще восемь до. В которые он ее добивался. Сдалась. Так вышло. А что? Хорош собой, не глуп, заботлив и вообще. И вообще! Это были нормальные отношения. Понимаете? Как у всех! С походами в кино по пятницам. С поездками к маме по воскресеньям. С вылазками на шашлыки летом. Плюс два раза в неделю тренажерный зал. Вместе. Он больше руки качал. Она налегала на пресс. Вечером – ужин. Какой-нибудь фильм. После – секс. Нормальный секс. Который необходим, хотя бы для здоровья. Это было как раз то спокойное счастье, к которому стремится любая женщина слегка за 30. Правда, была небольшая деталь. Он не мог иметь детей. А она – могла. И хотела. Он не знал о том, что не может. Тогда не знал. Когда вынудил ее сделать аборт от… Нет, с его ребенком он бы ее никогда не принял. С ребенком того, которого она так любила. Все эти восемь лет безнадежного ухаживания. А потом… А потом так вышло. Знаете, иногда просто ТАК выходит. Когда больше уже невозможно. Когда больно настолько, что уже не больно. Когда успокоительные практически не берут. Поэтому их приходится смешивать с алкоголем. Да, это были последних три месяца Алисы с Денисом. Она еще не знала, что беременна. А потом… Да, конечно, с его ребенком строить будущее с Олегом не представлялось возможным. Спокойное, нормальное будущее. О котором мечтает любая женщина слегка за 30. Чтобы идти вот так, по мосту, держать его за локоть, любоваться молоденькими парочками и вдруг…

– Стой!

– Что, Алиса, опять?

– Подожди! Мне надо сказать тебе.

– Милая, что?

– Я тебя не люблю. Никогда-никогда не любила. И ребенок мой… Мой ребенок. Я никогда этого не забуду, понимаешь? Меня тошнит от того, как ты по полчаса каждое утро чистишь свои ботинки. Как выутюживаешь стрелки на своих брюках. Даже от того, как ты отставляешь мизинец, когда пьешь кофе из чашечки-наперстка. Я ненавижу, когда ты поешь в ванной. У тебя ужасно неприятный тембр, тебе говорили? И все твои дорогие духи, которыми ты пользуешься – дрянь. Они пахнут жеманством, напыщенностью, ненастоящестью… – Алиса, казалось, не могла успокоиться, она говорила и говорила. Щедро выплескивая все то, что наболело за три этих года нормального счастья. Она говорила, размахивая руками, хватаясь за голову, заламывая пальцы. Казалось, каждым словом она сдирала с себя слои налипшей грязи, забившей кожу и не позволяющей ей дышать. – Я ухожу от тебя, Олег.

Олег слушал внимательно. Сначала в его серых глазах читалось удивление, затем – будто испуг, а после – обычное ничегоневыражение. К которому так привыкла Алиса. И вот она решилась. И в этот момент впервые за долгое время почувствовала себя счастливой. По-настоящему. Как тот паренек, круживший свою подругу. Как эти голуби, которым светит солнце, а конопатый мальчишка крошит батон. Просто. По-настоящему…

– Давай я все же натру тебе виски, дорогая. Мне всегда помогает «звездочка». И у тебя все пройдет. Сейчас ты успокоишься и мы поедем к сестре, как договорились. Она уже ждет. И приготовила рыбу по-гречески. Ты же так любишь карпа. Пойдем. Сейчас пройдет. Ты просто устала…

– Да, я устала… Я слишком устала… Конечно, пойдем…

Утром ее тело нашли под мостом. Тем самым мостом. Он переживал поначалу. Сильно. А потом прошло. «Звездочка» ему и вправду помогала.

поздравить с Днем рождения прекрасного мужчину и мегадруга hedinthedark! Уникальное сочетание суровой челябинской брутальности и потрясающей тонкости и человечности. Хедечка, ты бесподобен! Сам, посмотри,а?